Ольга Дробот

близкой осени. Сине-белый «Superspeed» мчит на всех парах в Хиртсхальс.

мама всегда шутила: у тебя голос, как  труба, когда ты на улице во

Лис обернулся и посмотрел. – Что там написано? – допытывался Поросёнок. – Рыдалка запрещена. – Рыдалка запрещена? – удивился Поросёнок. – Это ещё почему? – Из-за шума, наверно, – задумчиво сказал Лис. – Начнут рыдать – всех рыб распугают.

Что я ничего не сделал, ничего не повидал, ничего не пережил. Я хочу жить. Но почему я тогда не живу? Почему, если я лечу на самолете или еду на машине и думаю, что он сейчас рухнет или она разобьется, то мысль не кажется мне страшной? Не сильно меня пугает? Жить, умереть, не все ли равно? Потому что обычно я так и думаю. Безразличие – один из смертных грехов, по большому счету самый страшный, потому что он есть грех против жизни.

Как можно сломать руку на уроке английского? – не унимался Магнус. – Ладно бы еще язык.

сходим за ягодами, наберём хомятки и завазюквы и сделаем отличный синий пудинг на обед, – прошептала Октава. – Обожаю собирать ягоды, – шёпотом сообщил Простодурсен. – Жду не дождусь твоей песенки, – прошептал Ковригсен. Стало тихо. Где-то вдалеке ухала сова. Вечерний ветерок прошелестел по гребню палатки. – Ну? – шепнул Простодурсен. – Ты петь не хочешь? – Хочу. Но не могу. В голове ни одного песенного слова. А я думал, они там в очереди стоят.

не видно. – Да, – кивнул Щепкин, – а вот