Гостиница тринадцати повешенных

Matn
1
Izohlar
Parchani o`qish
O`qilgan deb belgilash
Shrift:Aa dan kamroqАа dan ortiq

Глава III
О том, как баронесса де Ферье поблагодарила незнакомца лучше, чем своего племянника

– Воистину, сударь, – воскликнул Ла Пивардьер, снимая шляпу и кланяясь одному из незнакомцев, который казался господином другого, в то время как этот последний помогал кучеру перевязать рану, – воистину, спасать людей – ваше призвание!.. Черт побери! Какая сила!.. Вы вертите этой дубиной, словно соломинкой!

И Антенор жестом указал на палицу, которой столь искусно воспользовался незнакомец. Отбросив дубину в сторону, тот промолвил:

– Противно было марать шпагу об этих мерзавцев.

– Вы правы! – продолжал Ла Пивардьер. – Шпагу лучше приберечь для более благородного случая. Ах! Но какую же надо иметь силу, чтобы усвоить столь разнородные способы наказания виновных. Я, со своей стороны, сражаюсь так, как могу.

– И то, что вы можете, достойно одобрения людей отважных, сударь!

– Слишком много чести, сударь!

– Нет-нет! – раздался голос. – В этих похвалах нет ничего лишнего, господин де Ла Пивардьер!.. Да вы, сударь, и сами знаете, что оказали нам громадную услугу! Ох, господа, без вас… мы все бы погибли! Презренные Босоногие!.. Но где же мой племянник… мой бедный Фирмен… где он?.. Что они с ним сделали?.. А моя жена… моя дорогая Анаиса?.. Ах! Лапьер, мой мальчик, я и тебя не забуду, будь уверен!.. Боже мой!.. ужасно видеть все эти тела… эту кровь! А наши изорванные чемоданы… выпряженных лошадей, перезанные постромки! Как мы теперь доедем? Боже мой! Боже мой! Верно, я от этого сойду с ума!

Несложно догадаться, что это говорил барон де Ферье. Лишь только Босоногие исчезли, как он рискнул присоединиться к своим избавителям. Отыскали и Фирмена Лапрада, который, в тщетных усилиях разорвать свои оковы, укатился под карету. К нему подоспели как раз вовремя, чтобы освободить заткнутый ему рот, так как он уже начинал задыхаться. Тут и баронесса пришла в сознание; она дрожала от холода, но тем не менее, открыв глаза, покраснела, как спелая вишня, увидев беспорядок своего туалета и коснувшись волос…

– Что случилось? – прошептала она.

– Ничего не бойтесь, мадам, – произнес возле нее звучный голос. – Опасность миновала, разбойники убежали.

– Но мой муж?

– Жив и здоров.

– А мой племянник?

– Ваш… А! Вероятно, тот молодой человек, которого связали босоногие! Он мало-помалу приходит в себя; еще пара минут – и совсем оправится.

Баронесса смотрела и слушала с невыразимым удовольствием того, кто говорил с ней, да и сам он, успокаивая молодую женщину, не спускал с нее взгляда, ясно выражавшего самое нежное участие, к которому примешивалось восхищение. Он был молод и хорош собой; она была молода и прелестна. Кто знает… Возможно, эта случайная встреча, произошедшая при таких ужасных обстоятельствах, породит одно из тех чувств, которые угасают лишь с последним биением сердца. Любви нравятся подобные контрасты: на смену слезам у нее всегда приходят улыбки.

Подбежал барон – теперь он уже бегал.

– Ах, душа моя, – проговорил он, – ты пришла в чувство! Ну, тем лучше! Благодари же этого господина, благодари хорошенько, дитя мое! Ты ему обязана жизнью… мы все обязаны! Вот еще тот дворянин… помнишь, у которого лошадь околела?.. Он тоже вел себя геройски!.. Если бы его проклятая скотина не помешала нам проехать, может, ничего бы этого и не случилось… Да какая теперь уж разница!.. Однако я прикажу Лапьеру связать веревками разорванные постромки и уложить карету!.. Надо торопиться… Скоро наступит ночь… и эти босоногие чудовища могут вернуться!.. Надеюсь, сударь, вы отправитесь с нами? – заключил он, обращаясь к незнакомцу.

– Охотно, сударь, – отвечал тот.

– Мы едем в замок госпожи графини де Шале… во Флерин… и если вы никуда не торопитесь, мне будет очень приятно представить госпоже графине вас и вашего спутника.

– Вы слишком добры, сударь. Но я и сам имею честь быть знакомым с графиней и тоже направляюсь к ней.

– Полноте!.. Вот так совпадение! Вы, вероятно, один из друзей ее сына? Ох! Пардон! Я позволяю себе расспрашивать вас, а сам и не подумал представиться… тогда как это была моя первая обязанность. Барон де Ферье, сударь, путешествующий с женой и племянником… господином Фирменом Лапрадом.

– А я, сударь, Паскаль Симеони, путешествующий со своим слугой, Жаном Фише.

– Пешком?

– Нет, господин барон, верхом. Только, услышав издали неистовые крики этих негодяев, мы догадались, что они, должно быть, грабят кого-нибудь из проезжих, и, полагая, что нам так будет удобнее оказать помощь ближнему, мы со слугой оставили своих лошадей и, призвав в помощники деревья, кусты и неровности ландшафта, добрались до самого места битвы, не будучи замеченными босоногими.

– Ах! Сам Бог привел вас сюда, сударь!.. Но вот и мой племянник… Милый Фирмен, это господин Паскаль Симеони… сеньор, которому мы все должны быть глубоко признательны!.. Глубоко признательны!.. Ты страдаешь, мой друг?.. Эти негодяи ранили тебя!.. Анаиса, пожми руку этому бедному Фирмену, так как ради тебя он рисковал тысячью смертей! Ради того, чтобы вырвать тебя из когтей этих Босоногих, он бросился на бандитов и…

– Дядюшка!

Исполняя желание мужа, баронесса протянула руку Фирмену. Но в этом движении, как заметил Паскаль Симеони, не было ничего теплого, сердечного; напротив, складывалось впечатление, что молодая женщина пожала поданную ей руку с неким тайным отвращением…

Угадал ли Фирмен Лапрад мысль незнакомца, приметил ли, что тот понял более чем бы ему хотелось, только, закусив губу, он сказал своей родственнице тоном, в котором проскальзывала горечь:

– Правда в том, тетушка, что я лишь попытался спасти вас, не более. Что тут поделаешь? Возможно, храбрость у меня и присутствует, но только не сила.

И, поклонившись с притворной почтительностью Паскалю Симеони, он добавил:

– Вам, сударь, принадлежит вся честь!.. С опушки, где я лежал, мне были видны все ваши действия!.. Вы не человек, сударь, вы полубог.

– Ошибаетесь, сударь, – серьезно возразил Симеони. – Я такой же человек, как и все прочие. Разве что для безупречного исполнения взятой на себя обязанности я постарался как можно лучше развить в себе те физические силы, которыми наградила меня природа…

– Смею надеяться, сударь, вы не сочтете меня нескромным, если спрошу, что же за обязанность вы на себя взяли?

– Нисколько, сударь! Я решил стать охотником на негодяев!

– Охотником на негодяев! А что… действительно похвальное занятие! Вот только…

– Да?

Фирмен Лапрад улыбнулся.

– Дичь эта так низка по сути своей, – продолжал он, – что можно подумать…

– Что охотнику и не надобно выказывать особенных способностей? Вы правы, сударь: по большей части, мне стоит только прикрикнуть, как эти негодяи разбегаются. Но когда они собираются в больших количествах… тогда мне приходится повышать голос. Орел не боится ворон, а между тем они мешают ему иногда в полете.

– Совершенно справедливо, сударь.

Пока кучер кое-как исправлял поврежденную сбрую, а барон с помощью Антенора де Ла Пивардьера укладывал багаж в карету, Жан Фише, слуга Паскаля Симеони, отправился за лошадьми, оставленными за утесом, шагах в двухстах или трехстах от того места.

– В дорогу! В дорогу! – прокричал барон.

Но усадив жену, племянника и Ла Пивардьера – он обязан был оказать тому эту любезность, – он уже собирался сесть сам, как вдруг остановился.

– Ах! Черт возьми! – вскричал барон де Ферье, ударив себя по лбу. – Мы и не подумали!..

– О чем, сударь? – вопросили несколько голосов.

– Да о вашей издохшей лошади, господин де Ла Пивардьер… невинной причине всей этой катастрофы… Она все еще лежит поперек дороги…

– Действительно! – воскликнул Антенор, выскакивая из кареты. – Клянусь вечным спасением, я не решусь проехать через труп моего старого друга, Таро!

– Так дело лишь в этом? – промолвил Паскаль Симеони.

И обращаясь к своему слуге, он добавил, указав на лошадь:

– Поди убери!

– Слушаюсь, господин, – только и сказал Жан Фише.

В четыре прыжка он очутился перед старым Таро и, схватив его в охапку, без видимых усилий стащил в ров.

– Каков господин, таков и слуга! – вскричал пораженный барон.

Слуга запрыгнул в седло, и, сопровождаемая двумя всадниками, карета отправилась в путь.

Тогда, и только тогда, два-три легкораненых Босоногих, – но которые благоразумно прикидывались мертвыми, – осмелились приподнять головы и оглядеться. Карета едва уже виднелась вдали.

– Ну-ну, – сказал один из них, грозя кулаком удалявшемуся экипажу, – попадетесь вы в мои лапы, демоны!

– Вот-вот, Трифуль, – воскликнул другой, криво ухмыльнувшись, – настоящие демоны! Но слишком уж крепкие – нам с ними не совладать.

– Почему нет? – проворчал Трифуль и процедил сквозь зубы: – Паскаль Симеони! Жан Фише! Эти два имени я не должен позабыть. Буду помнить их всю жизнь!

Глава IV
Как в замок Флерин явилась женщина в маске и рассказала графине де Шале много странного

Опередим часа на два приезд барона де Ферье с компанией в замок Флерин и войдем, если, читатель, вы нам позволите, в строгого вида небольшой зал, где графиня де Шале обычно проводила большую часть своего времени.

Графиня де Шале, которая пять лет как жила одна, хотя тогда ей и шел уже пятый десяток, за эти годы очень изменилась и постарела. Дело в том, что в последний год сия достойная женщина пережила гораздо больше, чем за предыдущие четыре.

Беспокойство, страдания поглощают время.

В ту минуту, когда мы входим к ней, она стоит на коленях перед аналоем, склонив голову в горячей молитве.

«Господи Всемогущий, – шепчет она, сжимая руки, – Ты ведь знаешь, что он единственное мое утешение в этом мире, единственная моя радость! Он — моя жизнь, моя душа! Боже Всемогущий, сохрани мне мое дитя! Честолюбие увлекло его далеко от родного дома. Пустые удовольствия, суетные увеселения оторвали его от меня! Всесильный Боже, внемли же моленью матери: защити его на всех путях, где за ним не могу следить я! Убереги его от опасности, от несчастья! Именем Твоего Божественного Сына, молю Тебя, сжалься надо мной!»

 

Молитва, этот чудодейственный бальзам, оживляет упавший дух и придает нам сил. Произнеся последние слова, графиня де Шале подняла свое чело, не столь уже омраченное печалью. Ее глаза, орошенные слезами, этими живыми жемчужинами, исторгнутыми из материнской груди, взглянули на небо уже спокойнее. Там, сквозь тучи, выглянуло солнце… слабый луч, бледный… но все-таки луч!

«Господь услышал меня!» – сказала себе графиня и улыбнулась солнцу.

В эту минуту во дворе замка произошло некое смятение. Возвращенная этим шумом к действительности, мадам де Шале подошла к окну, и глазам ее предстало любопытное зрелище.

Какая-то женщина в престранном костюме черного цвета, с красной оторочкой, красном капюшоном на голове и черной бархатной маске, эта женщина стояла неподвижно посреди двора с поднятой рукой, вытянутой в направлении окна, в котором и появилась владетельница замка.

Позади этой женщины, словно два бульдога, готовые броситься при первом же сигнале, держались два безобразных и отвратительных существа, два карлика, одетых не менее странно, нежели их госпожа, в некую смесь калмыцкого с китайским…

Ничего подобного, как ей помнилось, графиня де Шале никогда прежде не видела.

Между тем прислуга замка – лакеи, садовники, стража, горничные и служанки – толпилась вокруг этого невероятного трио, приставая с вопросами, гомоня и смеясь…

Равнодушная к крику, насмешкам и даже угрозам, женщина продолжала стоять как статуя; карлики застыли в стойке сторожевых псов.

Не в силах сдержать любопытства, графиня де Шале отворила окно.

– В чем дело? – вопросила она. – Кто эта женщина? Чего она хочет?

– Мы уже почти час допрашиваем ее об этом, ваше сиятельство, но не можем добиться ответа, – отвечал Робер Помье, командир стражников. – Она каким-то образом пробралась в замок с этими двумя уродцами и…

– Постойте! – прервала его графиня де Шале и, обратившись к женщине в маске, спросила:

– Что вам нужно, моя милая? Уж мне-то вы ответите?

– За тем, сударыня, я сюда и явилась, – промолвила незнакомка.

– Так вы должны что-то сказать мне?

– Да. Вы молились перед тем, как до ваших ушей донеслись голоса прислуги. Я не ошиблась?

– Нет, не ошиблись.

– Так вот: вашу молитву услышал не только Бог. Я тоже вас услышала, госпожа графиня! И если вы соблаговолите уделить мне десять минут, я вам докажу, что мысль, которая наполняет в этот час вашу душу, не дает покоя и мне! Его счастье! Его спасение! Вы меня понимаете?

– Входите, входите же! – вскричала графиня в крайнем волнении.

И, захлопнув окно, она бросила старшей горничной, которая прибежала на звон колокольчика:

– Женевьева… скорее, скорее введите ко мне эту женщину!

Тем временем, сказав несколько слов на непонятном наречии своим карликам, которые склонили головы и уселись на корточки, спиной к спине, посреди двора, женщина в маске величественной походкой направилась к крыльцу, не обращая внимания на окружавшую ее челядь, которая, впрочем, поспешила расступиться, давая ей пройти.

Проведенная Женевьевой в комнату госпожи де Шале, которая сидела у пылавшего камина, незнакомка, почтительно поклонившись, застыла в ожидании вопросов хозяйки замка.

Графиня между тем внимательно рассматривала эту женщину, молодую и красивую, судя по гибкости ее стана, изяществу ее рук, свежести рта и подбородка, коих не скрывала маска.

– Что это – обычай вашей страны, – сказала наконец мадам де Шале, скорее с удивлением, чем со строгостью, – оставаться в маске в присутствии той особы, у которой вы просили свидания?

Незнакомка покачала головой.

– Нет, госпожа графиня, – произнесла она. – В моей стране, как и во Франции, не принято оставаться в маске, но вы извините странность моего поведения, когда я объясню вам, в чем дело: я дала обет не снимать маски до тех пор, пока не буду иметь или успех… или полнейшую неудачу в том предприятии, в котором заключается вся моя жизнь.

Незнакомка произнесла эти слова тоном столь торжественным, что графиня внутренне содрогнулась, словно предчувствуя, что есть в этом нечто такое, что имеет отношение и к ней самой.

– Довольно, – сказала она. – Любой обет заслуживает уважения. Хотя, признаюсь, подобная ситуация мне немного неприятна, я все же не стану настаивать на том, чтобы вы явили мне свое лицо, сударыня… вы, в сердце которой – вы сами это только что сказали – живет та же мысль, что бередит мне душу… вы – это тоже ваши слова, – которая услышали ту мольбу, с какой я обращалась к Богу.

– Вы молились о вашем сыне, Анри де Шале, не так ли, сударыня? Не просили ли вы Бога защитить вашего горячо любимого сына, позаботиться о нем и о его счастье?

– Да. Кому же, как не матери, просить небеса за сына?.. Но вы, сударыня, какие причины имеете вы для того, чтобы подобная молитва была также и вашей.

Женщина в маске жестом остановила собеседницу.

– Избавьте меня от объяснений по этому поводу, госпожа графиня, – сказала она. – Есть такого рода признания, которые обжигают уста говорящих и уши слушающих. К тому же что вам до причины, которая мной движет? Вы меня не знаете… и, возможно… увы!.. никогда не узнаете. Нет-нет, я пришла сюда не для того, чтобы говорить о себе… но о немЕму угрожает опасность.

– Опасность?

– Вы в этом сомневаетесь? Вы, которая каждый день, каждую минуту боитесь получить какое-нибудь роковое известие?

– Роковое известие?

– Да, бог ты мой, да – роковое известие. Чем выше стоит человек, тем более следует опасаться его падения. За маленького, пресмыкающего во тьме, бояться нечего. Но за большого… который гордо шествует при блеске солнечного сияния… что с ним станется, если случайно… по несчастию… это сияние его оставит? А вам должно быть известно, сударыня – подобные случаи еще свежи в памяти, – что солнце… в особенности во Франции… крайне непостоянно. Вчера оно освещало того из своих любимцев, которого уже завтра безжалостно покинет! Хорошо еще, если оно просто отвернется от него! Но чаще случается, что тьма, в которую оно его бросает, есть тьма могилы.

– Могилы!

Госпожа де Шале вскочила в ужасе, повторяя это слово. Подскочив к незнакомке, она схватила ее за руку.

– Послушайте, – сказала она, – мне действительно нет дела до тех причин, которые заставляют вас интересоваться моим сыном; мне важно лишь, чтобы – если ему на самом деле угрожает опасность, и вы знаете средства к его спасению, – чтобы вы мне их сообщили. Оставьте ваши метафоры и образы! Поговорим откровенно. Граф де Шале – фаворит короля Людовика XIII, друг и товарищ Месье[4]. Следовательно, кардинал Ришелье – враг графа де Шале. И эта ненависть достигла своего апогея… вы это открыли… Вы об этом пришли меня известить?

– Да, – промолвила незнакомка.

– Но, – продолжала графиня, – для того чтобы эта ненависть, которая ему угрожает, могла разразиться, нужно, чтобы Анри совершил какое-нибудь преступление или нанес господину де Ришелье некую серьезную обиду. Потому что, в конце концов, нельзя же поражать вот так, без причины… даже когда любишь поражать. Скажите же, что сделал граф де Шале первому министру, вам это известно?

Женщина в маске колебалась с ответом.

– Известно? – повторила графиня.

– Нет, – сказала незнакомка. – Нет, я ничего не знаю… ничего, кроме того, что сообщил мне Домовой.

– Кто такой этот Домовой?

– Мой домашний дух… и его ответы были такого рода, что вынудили меня тотчас же отправиться к вам.

– Ко мне? Но с какой целью?

– Как!.. Вы же мать!.. Смерть – и какая! ужасная, позорная! – уже, возможно, витает над головой вашего сына, а вы у меня спрашиваете, с какой целью я пришла к вам! Спасите его!

– Спасти его! Но, повторюсь, если граф не совершил ничего такого, на последствия чего я могла бы опереться, чтобы вызвать его и, если нужно, увезти из Франции, я знаю, он меня не послушает! Ему нравится при дворе… в Париже! Нравится… да и сам он там любим! Его там окружают почести и удовольствия. «С какой стати мне покидать все это, милая матушка? – скажет он мне. – Ваши опасения есть не что иное, как пустые химеры». И он удалится, улыбаясь… и я буду не вправе его удерживать. Смерть… смерть ужасная, позорная! Которая витает над ним. Ах! И то уже ужасно, что вы меня так мучите подобными предсказаниями, если ничто вас к этому не вынуждает. Но вы, вероятно, не осмеливаетесь сказать мне всего! Вы, верно, боитесь мне сказать! Ох, если вы желаете быть искренней… если жизнь Анри вам так же дорога, как и мне… если вы его любите – а вы ведь его любите… да, я уверена! Это чувство и побудило вас к данному демаршу! – зачем же скрывать от меня истину? Возможно, он замешан в каком-нибудь заговоре. Это так? Говорите же! Он в заговоре против кардинала. Мадам де Шеврез ненавидит кардинала… у нее одна мысль… одно желание… низвергнуть его… а из угождения герцогине, Анри… Ах!

Графиня вдруг остановилась, заметив, что при этих словах женщина в маске вздрогнула.

– Ах! – вскричала она, поняв это внезапное волнение. – Так я и думала! Вы – соперница герцогини де Шеврез, сударыня!

– А если бы и так? – глухо промолвила незнакомка.

– В таком случае, – продолжала госпожа де Шале, – мне понятно ваше горе… возможно, ваше отчаяние. И из снисхождения, только из снисхождения, я прощаю вам то, что в надежде разлучить их вы выбрали меня орудием вашей мести, внушив мне иллюзорные страхи.

Две молнии сверкнули под маской незнакомки.

– Вот как! – пронзительно вскричала она. – Так вы полагаете, что лишь ревность и желание разлучить их… привели меня к вам, госпожа графиня! Вы полагаете, что, проведя в слезах бессонную ночь, я сказала себе: «Обращусь-ка я – для того чтобы облегчить сердце – к другому сердцу… к сердцу его матери. Напугаю ее, и в страхе она потребует, чтобы Анри немедленно явился к ней, отказавшись от пребывания при дворе… от своих удовольствий… радости… любви!..» Что ж, госпожа графиня, смотрите и верьте… и да спасет вас вера… или не верьте, и пусть тогда неверие вас погубит! Домовой сейчас же скажет вам то, что вчера сказал мне. Это последнее предостережение, которое я могу вам дать!

С этими словами женщина в маске вынула из кармана платья некую металлическую капсулу, размером вчетверо больше наперстка, которую поставила жерлом кверху на огонь. Затем сняла с пальца два перстня: один – с чудесным бриллиантом в золотой оправе, другой – с не менее восхитительным рубином.

Оба эти кольца она бросила в накалившуюся трубочку.

– Что вы делаете? – не удержалась от вопроса графиня, которая с изумленным видом следила за этим странным колдовством.

– Вызываю своего домашнего духа, – отвечала незнакомка. – Это гном: он любит драгоценные камни, и, исходя из того, который он предпочтет принять в дар, я узнаю… и вы тоже узнаете

– Так эти кольца…

– Эти кольца… то, что с бриллиантом, означает вашего сына… другое… с рубином… кардинала. Разве не кардинала де Ришелье прозвали Красным человеком?[5] Посмотрим, кто из них уничтожит соперника!.. Глядите, домовой сделал свое дело! Ох! Этому гному стоит только дунуть, чтобы совершить то, что человеку не сделать за день, за год, за века! Смотрите!

Кончиками стальных щипцов женщина в маске сняла капсулу с огня и предъявила графине… На дне колпачка находился лишь один перстень – с рубином, словно удвоившийся в величине и блеске.

– Победит Красный человек! Опасайтесь Красного человека! – воскликнула незнакомка.

И прежде чем графиня успела опомниться, женщина в маске исчезла, оставив, как воспоминание о своем визите, на паркете огромный рубин, казавшийся там скорее кровавым пятном.

 
4Титул старшего брата французского короля.
5Французская народная легенда рассказывает о Красном человеке, который появлялся в королевском дворце всякий раз, как деспотическим властителям Франции грозила небесная кара за их преступления.